Ему виднее

Спасло его только то, что Маришка сказала «Ой, мамочка!» Больше ничто.
Мне было глубоко плевать убивают там кого-то, насилуют, или кто-то просто дуреет. От своих забот чувствую себя полусогнутым, а тут ещё… Да поубивайте там все друг друга, перенасилуйте в любых сочетаниях, мне-то что? Я только что на свой пятый взгромоздил чуть за 20 кило груза, взмок, пуховик скинул, свитер тоже и даже штаны, потому что взмок, мне ещё это всё разгружать, потом чего-то готовить, а так-то на мне висит недописанное заявление в прокуратуру и, что само собой, работа – копирайты, леший бы их съел. Вы там убиваете друг друга? Убейтесь все. До одного. Там, за моей железной дверью. А здесь у меня два по шесть кило стирального – распродажа, а стираемся много – дети. Семь литров постного, нашёл которое не вздорожало, два кило пельменей, пусть будут на случай, когда готовить неохота, консервы, ещё что-то по мелочи. Убивайтесь. Там.
Раньше не такой был. Всюду кидался наводить справедливость, счастье и порядок в радиусе видимости и слышимости. За что платился многократно. Больно. И снова кидался. Батона Дон Кихоти, ёлы. Так вот, был. Уже не есть. И ещё устал от всех внешних, заманали, ничего от вас хорошего, убивайте, козлы друг друга сколько влезет.
Но Маришка сказала «Ой, мамочка!». Убиваться можно. Сколько угодно. Но, если Маришка сказала «Ой, мамочка!», нельзя убиваться безнаказанно. Никто не имеет права делать что-либо, из-за чего Маришка говорит «Ой, мамочка!» безнаказанно. И убийца, и убитый должны быть наказаны. Потому что нехрен убиваться так, чтобы Маришка говорила «Ой, мамочка!» И убийца, и убитый должны быть выдворены куда-нибудь туда, где Маришке не будет слышно как они убивают друг друга и она не будет говорить «Ой, мамочка!».
А крик был, надо сказать, жутенький. Мне сперва показалось, будто баба орёт. Дурная пьяная баба. Потом стало понятно, что не баба. Как-то смутно-знакомо кто-то орал там, на лестнице. Где-то внизу, не выше третьего, это по эху было понятно. Но, собака, очень громко они там друг друга, гады, убивали, завал как громко.
После «Ой, мамочка!» я хватился быстро штаны напяливать, потому что было бы дико – кровь, ножи, мозги веером по крашеным подъездным стенам, а я без штанов. Как-то не сообразно важности момента. На этом деле сколько-то ещё секунд потерял. Сколько-то ещё до этого потерял, рассуждая, что, мол, пусть себе убиваются там все. Пока Маришка не сказала «Ой, мамочка!». Тогда за штанами кинулся. Надел и выскочил. Телефон не взял с собой – зачем? Делов-то, спуститься, взять убийцу и убитого за шиворот и вышвырнуть из подъезда. На том, что не взял телефон, потерял ещё сколько-то.
Убийца уже куда-то самоликвидировался, остался убитый. Между вторым и третьим, на площадке. Он и орал. По-дурному, нехорошо орал. Лёжа, скорчившись. План рисовался простой. Привести убитого в более-менее вертикальное положение и, корректируя пинками траекторию, принудить его двигаться куда-нибудь вне. Как можно более вне. Если кто-то хочет помирать, я не вправе запрещать. Только не здесь, ладно? Где-нибудь вне. Там. Где-то. Где-нибудь. Если помираешь громко. Если здесь, то тихо и чтобы труп потом растворился в воздухе, ага?
Поднял его за плечи, привёл в сидячее.
— Ты бухой, что ли?
Выше по лестнице была блевота, я через неё переступал. Но бухлом не воняло. Что-то лёгко-химозное стояло, но я тогда в смысл не вник. Мне не до этого было, мне было – удалить вот это куда-нибудь туда. Вне. Далеко. Бухого легко. Наорал на него, пнул, он и задвигался. Только направляй. Пинками. Всегда работало. Этот был не бухой. Коснее бухого, не сдвинуть. Не сидел – валился, таращился – не смотрел, не видел открытыми глазами. И орал дурно.
Наверху, на пятом тоже неспокойно было. С четвёртого бабка заорала, причём на Маришку, Маришка на площадку вышла. Бабка тоже хотела убрать это вне, но что это, она не могла знать, для этого спуститься надо было, вот ещё будет тебе бабка спускаться. А Маришку ей видно, она на неё и заорала. Если бы бабку кто-то убивал, я бы денег дал, если бы были. Таких бабок надо как великий Хармс завещал – сбрасывать в специально под эти цели вырытую яму посреди города.
Была мысль, не заточка ли у него в животе, но крови не видать было. И заточки не оказалось. Чего орёшь, идиот?
Идиот! Вспомнил! Так идиоты орали! Водила меня когда-то Тихонская по своему отделению, детскому отделению областной психиатрической. И так орали идиоты, когда видели что-то проходящее мимо них. Не вкладывая смысла в крик, поэтому непонятно. Непонятно, поэтому страшно. Потом уже Маришка сказала, что вначале подумала, что аутист орёт. Она крики аутистов слышала. А я – крики идиотов. Видимо, так кричат, когда просто в мозгу какие-то контакты крика замыкает. Непонятно. Страшно.
Живой, не бухой, чего ему? Издевается? Рехнулся прямо здесь и сейчас? Косный, не унести.
— Мариш!!! Вызывай ментов!
И опять потери времени пошли, потому что тут ещё старая курва чего-то гомозит, галдит, добавляет всего этого убийства. На своём Маришка ментов не нашла, я крикнул, чтобы с моего. Но волновалась девчонка, стала на «м» искать, а они у меня на «п». Распсиховалась, я крикнул, чтобы мне телефон снесла. Вызвал. Ментов. Это тоже потерей оказалось. Секунды, но… Менты и посоветовали настоятельно «скорую» звонить. Ну, власти виднее, вызвал. На этом потери, связанные со мной закончились.
На самом деле какие-то секунды я даже сэкономил. Не сам, с помощью Маришки. Она как телефон принесла, сразу сказала, что он обдолбался. Я-то сразу не допёр, я видел как анашой обкуриваются, так те вменяемые хоть на сколько-то. Тут и запах химозный разъяснился. Потому-то что ментам, что «скорой» доложил быстро, внятно, без лишних слов. Мол, похоже на наркотическое отравление.
Ладно, стою, жду и тех, и тех. Мне плевать на этого. Пацан, да, допризывной, как мой Тимоха, может, чуть старше, а, может, и не старше. Но мне плевать, у меня своих забот по горло. Но стою. Потому что так надо: вызвал – должен встретить. Так положено, такое правило. Мой железный принцип: как бы ни были глупы или напряжны правила, их нужно соблюдать, иначе вообще кранты. И вот с таким антикрантовым смыслом поглядываю в окошко, жду ментов. Задача: дождаться, повесить его на них, и – домой. Своих хлопот.
Не орёт уже. Хрипит. Заикал. Блеванёт!
— Я тебе блевану, собака женского пола! Глотай блевоту свою, человек нетрадиционной сексуальной ориентации!!!
Не слышал он меня, он, видимо, уже тогда ни на что не реагировал.
Каюсь, было желание пнуть, зол я был на него. Не пнул, потому что он защититься не мог. Без возможной ответки пинать неинтересно, нет азарта. А тут какой уж азарт, нудота – ментов и «скорую» ждать.
Поглядываю в окошко. «Скорая» первая приехала. Завозились бабоньки у кареты, я уж и на них позлился, этот снова икнул, ведь блеванёт же, гад, нет бы раньше приехать, забрать, чтоб блевал где угодно, только не у меня на лестнице, где я с детьми хожу.
Думал, только в кино и в беллетристике всегда так, что в последний самый момент кого-то спасают. А вот и в жизни. Сколько там они поднимались два с половиной этажа? Секунды. Попросили помочь на спину перевернуть. Косный, не ворочался, но уложил. Синий. Каменный. Покойников повидал. Покойник. И врачиха говорит: «Он уже всё». Но дело своё знает, к пульсу лезет. «Сердце работает!»
Заметались бабоньки, руки трясутся, какие-то пакеты из своего ящичка рвут, порвать не могут, роняют. Наконец. В рот трубку, на морду маску, из мешка ему воздух вдули. Раз, другой. Без толку. Тут и менты. Сразу их подключили, вернее одного, что ближе стоял – куртку стягивать, ругу заголять, сестра побежала на третий под лампу шприц набирать, что-то ему зашпарили в вену.
Выдохнул с хрипом.
Мог бы уйти, мне-то что, но уже втянулся, уже не всё равно. Стою. Свечу на лицо, врач попросила. Участвую. Собственно, больше ничего не делал, только что светил. Но втянулся, потому что врач-то борется, выполняет долг. И парня то туда, то сюда носит, то здесь он, то там. И в кино-то посочувствуешь, а тут…
Маришка к Ладке ушла, я уж до конца.
Собственно, всё. Там уж что был я, что не было бы меня, без меня управились. Увезли; вроде редко, но задышал. Даже глазами поводить начал, а то стояли стекло стеклом.
Что запомнилось. Врач над ним как над родным билась, по щекам била «ну, родненький, ну, давай», за каждый вдох-выдох боролась. Ещё. У него зазвонило, потащили из кармана, вынули и пакет. Порошок, спайс. Всё понятно стало.
Потом ментам показания давал на кухне, они отзванивались поминутно, выяснилось, что до реанимации, вроде, живым довезли. Ну, там-то его шансы существенно возросли. Менты злились, что на пятнадцать квартир только мы с Маришкой, да Надька показания дали. Остальные не слышали, не видели. Хотя орал парень крепко, стёкла в подъезде дрожали. То есть. Если бы я не вызвал со всеми временными потерями, то не вызвал бы никто. Без дыхания ему осталось бы минут пять, не больше. Там бы и сердце стало. То есть, выходит, я ему жизнь спас тем, что вот именно в тот ключевой момент вызвал. Со всеми вот этими суматошными потерями. У него дыхание раньше-то пропадать начало, то он не икал, а вот эти редкие последние вдох-выдохи делал. Значит, и того меньше, минуты две-три. Или одна. Не сказать точно, но очень мало.
Потом на нервной почве засыпал плохо. Да, да, поначалу плевать мне на него было, но когда он помирать затеял… Никогда раньше не видел как живой человек на глазах в труп превращается. Туда бы сюда древний старик, который и так полутруп. Болеет, лежит на одре, нотариус, поп, родня. Последнее слово, и тудыть. И незаметно, потому как он уже наполовину там и был. А этот только что такую жизненную силу в голос провозглашал, что уши закладывало. И через секунды – давай коснеть!
В общем, потрясло меня отходняком часика два, потом, конечно, попустило.
А потом и дошло.
Именно потому дошло, что мне было плевать, что кого-то там убивают, что мне вовсе не хотелось куда-то идти, что-то выяснять. Потому что у меня и мысли не было кого-то от чего-то спасать. И потому ещё, что если бы Маришка не сказала «Ой, мамочка!», то я бы и не шелохнулся. Дошло до меня, что зачем-то этому дураку обдолбанному нужно ещё пожить. Что его ещё не забирают. Что обдолбываться до летального его привели в подъезд, где живёт старый пень, который не стесняется если что вызвать «скорую», ментов, пожарных, ОМОН, ФСБ, хоть кого. И если этому пню уже давно влом наводить вокруг себя счастье и порядок, кроме как в пределах собственной квартиры, то к этому пню приставлена Маришка, чтобы вовремя сказать «Ой, мамочка!». И так этот пень устроен, что это «Ой, мамочка!» придаёт ему дурной энергии для устранения причины, вызвавшей вот это «Ой, мамочка!»
Человек совершает поступок в том случае, если у него есть выбор. Как правило, нравственный. Или-или. Быть – не быть. Гамлет. Принц. Датский. В комедии дель-арте поступков не совершают, работают на автомате. Герой всегда хочет заполучить героиню в свои цепкие. Героиня всегда хочет заплоучиться. Панталоне всегда препятствует, субретка всегда способствует. Наоборот не бывает. Никогда.
Вот и мы. Когда как. Когда Гамлет, когда дель-арте.
Значит, Тот, Кто знает меня лучше, чем я сам, Сердцеведец, просчитал, что на автомате я успею, несмотря на все вот эти вот потери. Вызову. Минута в минуту. И «скорая» успеет, и они тоже на автомате сделают что надо. Они вообще при исполнении, у них вообще инструкция. И все успеют. Минута в минуту. И выбора не будет. Он не потребуется, всё сработает само, всё уже отлажено, взведено. У парня замкнёт в башке и он заорёт идиотом. Маришка скажет «Ой, мамочка!», пень выскочит, проматерится, вызовет. Приедут, успеют. В последний момент.
И вот стало мне страшно от ощущения присутствия Бога, от того, что прочувствовал, как Он мной действует. Не я, у меня выбора не было, я уже к этому моменту стал таким как надо, как надо для этой идиотской ситуации, и заведён уже на то, что надо. И сделаю я то, что надо. Им заведён, всей своей предыдущей жизнью сформирован и заведён. Для того чтобы успеть. Потому Он решил, что этому дураку обдолбанному нужно ещё пожить. Зачем – не знаю.
Ему виднее.